Николай Митрофанов: не я пришел в пластическую хирургию, а она пришла ко мне

25 мая 2026 года, 05:57

Реконструктивная хирургия, сезонные операции и уникальные случаи в практике. О передаче опыта молодым медикам, умении принимать решения в экстренных ситуациях и о многом другом мы поговорили с кандидатом медицинских наук, кистевым хирургом со стажем работы более 38 лет, доцентом кафедры травматологии, ортопедии и нейрохирургии ФГБОУ ВО «ПИМУ» Минздрава РФ, руководителем центра пластической хирургии «Тонус ПРЕМИУМ» Николаем Митрофановым.

Фото: Татьяна Макарова

Николай Митрофанов — кандидат медицинских наук, автор более 40 научных работ и шести изобретений, 20 рационализаторских предложений в области реконструктивной пластической хирургии, микрохирургии, травматологии и ортопедии.

— Как вы стали врачом?

— Можно сказать, что это детская мечта была. У меня нет в роду врачей. Единственным медиком был прадед. После школы поступил в институт, заканчивал военно-медицинский факультет. Врачи вооруженных сил — это отдельная категория медиков.

Сейчас специальность как будто изживает себя. Кроме того, становится все меньше заболеваний, которые требуют оперативного вмешательства. Раньше, например, когда я учился, если выявляли язвенную болезнь желудка и двенадцатиперстной кишки, то однозначно назначали операцию. Сейчас люди лечатся препаратами и антибиотиками. Убеждён, что и далее так будет. Особенно с развитием генной инженерии. Хотя травма — всегда останется травмой.

— Почему именно хирургия?

— Когда я заканчивал лечебный факультет, то мог стать акушером-гинекологом, например, или терапевтом, но, как мы видим, выбрал хирургию. В 1991 году распался СССР. Тогда я вынужден был оставить военную службу и пришел на «гражданку» в аспирантуру к профессору Вадиму Владимировичу Азолову — в отделение хирургии кисти и микрохирургии Нижегородского института травматологии и ортопедии. Не было тогда пластической хирургии, но вопросы о реконструкции и пластике у нас, в Нижнем Новгороде, развивались всегда. Наша «нижегородская школа» является одной из ведущих в России и мире, именно с точки травматологии и ортопедии.

В свое время у нас действовал эвакогоспиталь (сейчас в этом здании расположено отделение травматологии клиники ПИМУ) для раненых в голову и шею. Это были госпиталя «глубокого тыла», которые лечили больных специализированно. После войны там организовался Институт реконструктивной хирургии. Именно это и подтолкнуло развитие пластики в нашем городе. Была кафедра челюстно-лицевой хирургии, которую в свое время возглавила профессор Киняпина. Была школа хирургии кисти и микрохирургии, лечения ожогов. Там же развивалась и общая хирургия, благодаря нашим корифеям.

Нигде больше в России не было места, где были бы все возможные направления пластической хирургии. По многим направлениям (хирургия кисти, микрохирургия, реконструктивно-пластическая хирургия) мы были первыми. И вот я попал в эту кухню. Не я пришел в пластическую хирургию, а она пришла ко мне.

— Вы доцент кафедры травматологии, ортопедии и нейрохирургии. Чему самому главному вы учите своих студентов?

— Принимать решения. К сожалению, мы работаем в такой области, где назад не отыграешь. Это не чертеж изменить. Иногда ты бываешь один на один с той или иной ситуацией. Ты обязан принять решение и после за него ответить.

— Вы думаете, что этому действительно можно научиться?

— Да, разумеется. Другое дело, что раньше мы всегда смотрели на учителей. Сейчас же подводят молодых специалистов к тому, чтобы они поступал по стандарту и давно прописанному принципу. Индивидуального подхода как будто нет. А ведь в этом и смысл: не бывает одинаковых случаев. Иногда нужно принять решение вразрез со всеми рекомендациями — лишь на основе своего опыта. И вот это бесценно! Когда видишь, как твои учителя принимают решения, отвечают за них, а пациент после этого выживает — то и ты учишься. Если поступать чисто формально, то можно и без наставника обойтись.

Я своих студентов спрашиваю: можно ли оперировать в состоянии шока? Сто процентов, говорят, нельзя. Да, нельзя, но мои учителя объясняли, что операция всегда показана, если она является противошоковым мероприятием. Какой смысл делать пациенту инфузионную терапию, если у него кровотечение?

— Можете ли вы привести пример из практики?

— Был 1997 год, я — молодой доктор. Поступает 12 июня пациент, тяжелое ножевое ранение под лопаткой. Дежурил я и один из моих докторов. Кровопотеря жуткая, практически труп приносят в приемный покой. Никак человек не реагирует. Как можно было поступить? Формально? Прокапать? Мы сразу операционную подготовили, сделали торакотомию — нашли решение. И пациент выжил, через неделю ушел на своих ногах.

Например, раньше было такое понятие — реинфузия крови (сбор и обратное вливание собственной крови больного). Смотрите, предположим, я раскрываю полость, на меня с шипением выливается кровь, а я не знаю откуда: из сердца, аорты, легочной артерии? Мы ее раньше собирали, давали на реинфузию, сестры готовили ее и обратно возвращали пациенту. Так делать теперь запрещено.

Дело в том, что человек иногда внезапно смертен. Может случиться все, что угодно, а мозг живет всего лишь около 5 минут. За это время врач должен успеть что-то сделать.

— А какие операции вы сейчас выполняете чаще всего?

— Сложно сказать. Бывают даже сезонные операции. Сейчас вот, например, много липосакций или операций в области лица, век, груди.

— Есть интересные операции?

— Да, но они штучные. Пластический хирург — это не тот, кто умеет «много чего». Самый обидный и наглый вопрос от пациентов: сколько вы таких операций сделали, а есть ли кто-то, кто лучше вас работает? Я за таких пациентов не берусь. Они не понимают сути нашей работы. Хирург должен решать уникальную задачу, которая актуальна для конкретного пациента. Вот это как раз вызывает больший интерес, это путь саморазвития.

Все думают, что пластическая хирургия — это только увеличение груди. На самом деле это очень широкая специальность. Кроме того, всегда важно просчитать все варианты реабилитации пациента, допустим, после пересадки лоскутов, реплантации конечностей, реконструкции нервных стволов — это все пластическая хирургия, которая, к моему сожалению, для молодежи не очень интересна. С одной стороны, их можно понять, они — молодые специалисты, в другой среде воспитываются. Но кому тогда знания передавать?

Мы, когда учились, в любом отделении было три основных подразделения: первое — аксакалы (или ветераны). Люди со стажем 20−30 лет. Они сразу могли сказать, какие операции обречены на провал. Вторая группа называлась «авангард» и всегда была самой многочисленной. Сюда мы относили молодых специалистов, которые «работали руками». Третье звено было самое молодое: эти «новички» смотрели, как аксакалы учат авангард и запоминали. Когда самые опытные уходили, на их место приходили специалисты из второй группы, а в нее — из третьей. Сейчас такого, к сожалению, нет.

— Какая операция стала самой уникальной за всю вашу карьеру?

— У каждого хирурга есть такие операции, которые «въедаются» в мозг. Речь сейчас пойдет о реплантации конечностей, но стоит сначала кое-что объяснить. Есть три фактора, которые имеют очень большое значение в момент, когда мы думаем — пришивать или не пришивать конечность. Это локальный статус, временной фактор и общее состояние пациента.

При отрывных механизмах показаний к реплантации нет, потому что сосуды, несмотря на то, что они эластичны, рвутся. Иногда можно пришить правильно сохраненную конечность, а результата все равно не будет, так как сосуды приходят в негодность, и наступает тромбоз. Кроме того, до того, как запустится кровоток, должно пройти не более четырех часов. Это край, особенно летом. Если пришить конечность позже, то тогда продукты распада тканей попадут в почки. Важно еще и правильно довезти ту часть, которую будем пришивать.

Влияет и общее состояние пострадвашего. О чем речь? Бывает пациента привозят в шоке — в этом состоянии наступает централизация кровообращения. Это когда организм периферию (кисти, стопы, мышцы) отключает: все идет для мозга, почек, сердца — центральных органов. Поэтому можно пришить в этот момент все, что угодно, но оно погибнет.

Так вот, я расскажу об операции, которую мы провели в 1997 году. Тогда все сложилось хуже некуда. Девочке было всего девять лет. Она приехала из Москвы к бабушке в гости (Краснооктябрьский район). Малышка играла на улице в песочнице, а рядом мужчины занимались сварочными работами. В какой-то момент у них взорвался баллон — им и оторвало девочке кисть. Она даже не поняла, что случилось. Бабушка позвала ее мыть ручки, а одной нет… Сразу скажу, что кисть нашли, привезли. И, что особенно важно, сохранили ее правильно. Несмотря на все факторы, мы решили провести все-таки операцию. Кисть прижилась.

В чем особенность любой реплантации? Никогда такая конечность не будет полновесной — такой, какой она была. К тому моменту, когда полностью восстанавливается кровоснабжение, часть структур все равно погибает. Зоны роста, как наиболее восприимчивые к отсутствию кровоснабжения, закрываются. Такая кисть не растет и не развивается.

Прошло какое-то время, мы сделали девочке ряд реконструктивных операций, удлинили конечность на восемь сантиметров. Много лет мы работали для того, чтобы максимально восстановить руку. Сейчас мы до сих пор общаемся с этой пациенткой, она уже дважды стала мамой.

— Должен ли хирург быть психологом?

— Однозначно. Психологический аспект очень важен. Иногда слово играет первостепенную роль.

— Оперировали ли вы когда-то своих родственников?

— Врачи стараются близких не брать. Но я, конечно, по мере возможностей, своих родных оперировал бы сам. Но, если есть кому доверить, то мы стараемся этого не делать.

— Кем бы стали, если бы не врачом?

— Скорее всего я стал бы инженером. Вопрос о профессии был настолько рано решен, что другого варианта передо мной и не стояло. Для себя я другого не вижу.