«Чтобы стать свободными людьми, нам нужно избавиться от инстинкта гражданской войны»

26 апреля 2010 года, 16:53

Александр Анатольевич, встречаясь со зрителями перед показом фильма, вы рассказывали о своей любви к Ветлуге, где снимали фильм 2008 года «Живи и помни». С чем связано такое теплое отношение к этой земле?
Мне очень дорога деревня. Мое дело — почувствовать чужую боль. Инстинкт крестьянина — инстинкт созидающий. Они не разрушители по своей природе. Это меня очень привлекает, можно сказать, гипнотизирует. Мы снимали «Живи и помни» в фантастической ветлужской деревне, основанной старообрядцами-переселенцами. Там стоят дома, как в Сибири, их теперь нигде не осталось.
Сложно ли было актерам играть деревенских жителей?
Вообще было сложно собрать актерскую команду для этой картины, потому что ушло то поколение, которое чувствует это пространство. В советском кино многие актеры были связаны с деревней органически. Я боялся, что ничего вообще не получится. Я заставил актеров изучать сибирские деревенские говоры, потому что в литературном исполнении этот текст звучит как синхронный перевод. Когда актеры оказались среди людей деревни, в каждом что-то взыграло, в самых разных, достаточно благополучных людях. Например, Анька Михалкова — ну очень благополучный человек. Но она так влилась в деревню, что меня это поразило.
Один раз я выскочил из избы, где мы снимали в интерьере, чтобы найти Маковецкого. Его нигде не было. Вдруг он откликнулся — оказалось, что я его не заметил. Он сидел с мужиками и гутарил. Маковецкий, при всей своей рафинированной интеллигентности, — из украинской деревни. Благодаря этому погружению в глубинное деревенское, картина и получила много призов за актерские работы. Вообще, Ветлуга сейчас — больше Сибирь, чем сама Сибирь, где в наше время процветает гламур на фоне вечных декораций.
В фильме «Чудо» вы тоже показываете уже полузабытое прошлое. Актерам проще было играть в фильме о конце 1950-х?
Здесь мне удалось подобрать актеров, попадающих в свою роль очень точно. Маша Гурова, которая играет окаменевшую девушку, — из Екатеринбурга. Это ее первая роль. Сейчас она играет в Москве, в театре Васильева. Мне кажется, что она тесно связана с тяжелой жизнью небольшого рабочего городка. В ней есть грубость (она — рабочая лошадь: может работать на заводе), в то же время она может по-настоящему преобразиться после встречи с чудесным.
Что касается роли Хабенского, мне нужен был человек, который сыграл бы интеллигента того времени, потенциального диссидента. Это должен был быть интеллигент и замухрышка одновременно, мужик со своей привлекательностью и, в то же время, внешней опущенностью. Я все это проходил в молодости, я помню таких людей. Поколение Хабенского этого уже не застало, но Костя — человек очень тонкий, хороший артист и хороший человек. Кино интересно там, где мы можем обнажить человеческую личность актера. Если удается спровоцировать его на откровение, на открытие, он так или иначе в условиях совершенно другой жизни начинает играть про себя.
Говоря о персонажах, на первый взгляд кажется, что появление Хрущева раскалывает фильм на две мало похожие друг на друга части…

Могу сказать, что с ролью Хрущева было сложно. Существует уже некий штамп: Хрущев в кино — это всегда пародия. Мой любимый друг Ролан Быков тоже не удержался от этого. Из Хрущева делают смешного персонажа. На самом деле это очень противоречивая, в чем-то страшная фигура. Он решился, сломал замок на сталинских тайнах и освободил огромное количество обреченных людей. Этот персонаж одновременно и деревенский скоморох — в этом был его способ общения с народом, — и с другой стороны — очень жестокий человек. Саша Потапов лично общался с Хрущевым несколько раз как артист театра. Актер сумел поймать его ледяной взгляд, в котором сконцентрирована безграничная власть.
Кстати, если говорить о том, какое чудо случилось в 1956 году, то выступление Хрущева на ХХ съезде — это, возможно, еще большее чудо, чем стояние Зои.
Как вообще появилась идея вписать в эту легенду Хрущева?
Есть некие законы драматургии… Конечно, на самом деле Хрущев там не появлялся, но похожий случай с ним произошел в Туле. Рабочие тульского завода мне рассказывали, как он посещал этот завод. Разговаривали исключительно матом: и он, и они. Как это было, так и происходит в фильме. Хрущ — первый, кто пошел в народ.
В сцене общения Хрущева с народом присутствует значительная доля абсурда. Из Ваших слов следует, что это не художественная выдумка.
Да! Понимаете, Хрущев был хитроват. Мы долго с Эрнстом Неизвестным говорили о нем, потому что он-то его хорошо знал. Это был абсолютно неотесанный, совершенно не образованный человек с невероятной интуицией и очень хитрым умом. При том очень одаренный. Такого рода люди всегда носят какие-то маски в зависимости от аудитории, от ситуации. В них есть нечто актерское. Абсурд… Мы вспомнили эту историю спустя 60 лет. То, что тогда было страшным, сейчас нам кажется смешным. В конце советских времен я был в Токио и видел, как дипломаты собирались там на партсобрание. Они заходили в партком, открывая и запирая за собой дверь, каждый — своим ключом. Один за другим. Это был какой-то ритуал. При этом, они были плейбоями, светскими людьми… Это тоже смешно, а раньше — было страшно. Мы прожили значительную часть своей жизни в абсолютно перевернутом мире. Европеец и американец этого понять не могут. Они просто ржут.
Иностранные зрители видели картину? Какую реакцию вызвало у них «Чудо»?
Мне было интересно показывать фильм в Америке: много нашей интеллигенции уехало туда в последние 20 лет. Этот слой был неким камертоном поглощения культуры. Благодаря им существовали стадионы, на которых выступали поэты… Это были думающие люди. Они все читали, именно они ходили на Тарковского. Сейчас этого слоя нет, поэтому наша культура так изменилась. Когда я снимал «Холодное лето 53-его», Егор Яковлев, который буквально спас картину, сказал мне: «Ты сформулировал страшную вещь: свобода для нас обернется свободой криминала». Это мы и наблюдали в 90-е и, в какой-то степени, наблюдаем сейчас. Роль хапающего, сильного, жесткого человека повысилась за это время. Интеллигенты сейчас часто вынуждены бегать за бандитами, потому что они зависят от них.
Вам не приходила мысль сменить интерьер исторического прошлого на современность? Оставить груз советского, за которым тянется ряд штампов в нашем сознании, ассоциаций…
Во-первых, я снимал не только о Советском Союзе. Во-вторых, не важно, какой момент времени я выбираю. Здесь важна ситуация. Главное, что снимать кино развлекательное я не могу. Я снимаю кино человеческое. Верующая страна с тысячелетней культурой вдруг стала грабить церкви и резать своих пастырей. Что произошло с нацией? Куда эта вера девалась? Это проблема ментальная. Проблема некого свойства нашего характера. Откуда в нас такая агрессия и жестокость? Я ее исследовал в разных картинах о разных временах: от 18 века до советской эпохи. Я тащу свою тему внутренней агрессии, которая рождается при столкновении людей. История Зои в этот контекст попадает.
Мы постоянно наблюдаем процесс деформации нации. Ее, так или иначе, формируют элиты. У нас элиты постоянно шли под нож. И не только при советской власти, а, скажем, в том же 18 веке. Надо признать, что ген пугачевщины в нас жив до сих пор. Но народ может совершить усилие и измениться. Мы видим, что произошло с немцами на наших глазах в 20 веке. Очень большую роль в этом сыграла интеллигенция, культура, немецкие писатели, немецкий кинематограф. Попробуйте сейчас в Германии свастику нарисовать… А у нас: мы 27 миллионов человек положили — и по улице ходят бритоголовые со свастикой, а мы это терпим.
Если мы не совершим над собой усилие, то ни о какой модернизации говорить не придется, мы не сможем удержать свое пространство в 21 веке. Решить проблему может творческое начало. Для этого надо быть свободными людьми, избавиться от инстинкта гражданской войны, который в латентном состоянии продолжает в нас существовать. В этом смысле, мы с нашим прошлым еще не разобрались.
Вы говорите, что не хотите снимать развлекательное кино. Не боитесь остаться не понятым, снимая достаточно сложные картины?
«Чудо» — действительно сложный фильм. Молодежь ее воспринимает очень поверхностно. Это видно по Интернету. Однако, я все-таки, молодые люди сидят на иголке развлекательного кино. Все спрашивают: что было дальше с Хабенским. А это не важно.
Линии героев мне тоже показались оборванными.
Сюжетная линия героев «Чуда» заканчивается, когда в их душе что-то меняется при столкновении с чудом. Герой Хабенского принял решение и перестал врать. Этого достаточно. Он врал жене, самому себе, и все ненавидел. Встретившись с чудом, он со всем этим порвал. Что с ним будет дальше — не имеет значение. Важно то, что человек поймал этот сигнал чудесного и вдруг обнаружил себя на грани краха. Эта история рассчитана на тех людей, чей личный опыт пересекается с опытом персонажей. Интересно, что очень многие заигрывающие с религией партийцы, которые занимались вопросами религии, прототипы героя Маковецкого, покрестились и приняли православие. Это очень достоевская история.
По легенде, многие, увидев стояние Зои, покрестились. В фильме этого не показано. В народе присутствует скорее отчуждение и страх.
КГБ по тому и закрыло это дело. Документы об этом случае есть, но нам не разрешили с ними ознакомиться. Народ, который волновался по поводу Зои, забыл о вере, когда приехал Хрущев. Мне кажется, это более честно. Я работал на материале мифа. Занимался мифотворчеством. К тому же, непосредственных участников истории практически не осталось.
После просмотра такого неоднородного и неоднозначного фильма, как «Чудо», хочется спросить, о чем это кино?
Это история не столько про чудо. Потому, что об этом невозможно снять. Это фильм про нашу ментальность. Чудо может заставить нас обратиться к собственной совести. Фильм — только про это. В чуде главное то, что оно не объяснимо и не требует попытки объяснения. Когда я показывал картину в Германии, вышла женщина-психиатр и сказала, что может описать этот случай, как болезнь, с медицинской точки зрения. Но надо понимать, как только вы начинаете препарировать подобный факт, он перестает быть чудом, а мы перестаем понимать сам феномен этого события.
В этом смысле то, что произошло в Чернобыле — тоже чудо, потому что никто не знает, как это случилось. Поэтому академик Легасов, который сделал этот реактор, повесился. Он не знал причин катастрофы. Обычно, сначала мы задумываемся о чуде, а потом выбрасываем это из головы в силу своей ментальности — и забываем. Именно поэтому так важны сюжетные линии героев, которые сделали выводы и изменились благодаря этому странному случаю.

Автор: Корр. Алексей Романов